Неточные совпадения
— Прозевал
книгу, уже набирают. Достал оттиски первых листов. Прозевал, черт возьми! Два сборничка
выпустил, а третий — ускользнул. Теперь, брат, пошла мода на сборники. От беков, Луначарского, Богданова, Чернова и до Грингмута, монархиста, все предлагают товар мыслишек своих оптом и в розницу. Ходовой товар. Что будем есть?
Он уж недавно донес, что я «обнаруживаю раскаяние»: если история с
книгами пройдет мимо меня, он донесет, что я стал таким благонадежным и доблестным гражданином, какого ни Рим, ни Спарта не производили: меня и
выпустят из-под надзора!
Со мной были две красненькие ассигнации, я отдал одну ему; он тут же послал поручика за
книгами и отдал ему мое письмо к обер-полицмейстеру, в котором я, основываясь на вычитанной мною статье, просил объявить мне причину ареста или
выпустить меня.
Как оказалось, он не совсем корректно поступил позднее, когда
выпустил второе издание
книги, сняв мое имя и не заплатив мне никакого дополнительного гонорара.
Вернувшись, я первым делом поблагодарил дочь Ивана Ивановича за знакомство с отцом, передал ей привет из дома и мою тетрадь со стихами, где был написан и «Стенька Разин». Стихи она впоследствии переписала для печати. В конце 1894 года я
выпустил первую
книгу моих стихов «Забытая тетрадь».
Старая магия незаметно переродилась в современную технику и
выпустила огромные магические силы, значение которых неясно современному сознанию [О родстве магии с естествознанием см. очень интересную
книгу Дю-Преля «Die Magie als Naturwissenschaft».].
С самого начала моей литературной деятельности я издавал свои
книги сам и не видел в этом никакого неудобства. В нескольких типографиях спросишь смету, выберешь типографию, бумагу, сговоришься с книжным складом — и все. Помню раз, когда я жил в ссылке в Туле, ко мне приехал какой-то издатель из Москвы и предложил мне
выпустить новым изданием сильно тогда шумевшие мои «Записки врача».
Стало темно и холодно, он закрыл окно, зажёг лампу и, не
выпуская её из руки, сел за стол — с жёлтой страницы развёрнутой
книги в глаза бросилась строка: «выговаривать гладко, а не ожесточать», занозой вошла в мозг и не пускала к себе ничего более. Тогда он вынул из ящика стола свои тетради, начал перелистывать их.
Но в этом году дано разрешение иностранцу Гартунгу на учреждение первой в России вольной типографии для печатания
книг на иностранных языках, и в указе, данном по этому случаю, есть пункт, запрещающий ему
выпускать из типографии какие бы то ни было
книги «без объявления для свидетельства в Академию наук и без ведома полиции».
— А там и чаще! Пешком уж стал захаживать и подарки носить. А уж я-то на порог сунуться не смею: вдруг я туда, а генерал там сидит… Убиваюсь… Вот однажды иду с должности мимо одного дома, где студент этот, учитель, квартировал, — жил он во флигелечке,
книгу сочинял да чучелы делал. Только гляжу, сидит на крылечке, трубочку сосет. И теперь, сказывают, в чинах уже больших по своей части, а все трубки этой из рта не
выпускает… Странный, конечно, народ — ученые люди…
Чуть Глаша
выпускала из рук
книгу, глаза ее устремлялись на какой-нибудь один предмет, зрачки мало-помалу расширялись и дрожали; она начинала к чему-то прислушиваться, вздрагивала и среди мертвой тишины нерешительно произносила: «что?» Иногда она сама начинала замечать очень часто эти повторявшиеся что? — и они ее пугали: она боялась сумасшествия, часто начинающегося привычкою говорить самому с собою.
Венеровский. Ну, я помолчу, почитаю. У вас пройдет. Может быть, это желчный пузырек не
выпустил свою жидкость. Это пройдет, на это есть физические средства. Вот я никогда не буду сердиться на вас. Что бы вы ни совершили, я только буду искать, — найду причину и постараюсь устранить ее. Я помолчу, а вы выпейте водицы. (Ложится на диван, берет
книгу из сумки и читает.)
«Я написал и послал сильный протест к Плетневу, чтобы не
выпускал в свет новой
книги Гоголя, которая состоит из отрывков писем его к друзьям и в которой точно есть завещание к целой России, где Гоголь просит, чтобы она не ставила над ним никакого памятника, и уведомляет, что он сжег все свои бумаги.
Баранщиков, появившийся в конце восемнадцатого столетия, в литературный век Екатерины II, уже начинает прямо с генерал-губернаторов и доходит до митрополита, а свое «гражданское общество» и местное приходское духовенство он отстраняет и постыждает, и обо всем этом подает уже не писаную «скаску», которой «вся дорога от печи и до порога», а он
выпускает печатную
книгу и в ней шантажирует своих общественных нижегородских людей, которые, надокучив за него платить, сказали ему: «много вас таких бродяг!» Этот уже не боится, что его дьяк «пометит» к ответу за «сакрамент».